Феликс Коган (filin7) wrote,
Феликс Коган
filin7

Творческий непокой.

Работал я как-то в худгалерее, в Манхэттене, или, как говорят на  Брайтоне -- "на Манхэттене" (вроде б там -- как и "на Брайтоне").
Это был для художников коммерческий поток по заказам. Допустим, из какой-то Франции закажут полотно с вазой и фруктами в вазе, для какой-нибудь гостиницы, так надо поставить такие картины в каждый из номеров, вот и живописали мы с  Виорелом. Оба мы из Молдавии были, недавно в Америке, и заработок свой ценили. Кроме всего, приобретали американский бесценный опыт (а надо сказать, что попадались заказы и поинтереснее).
Но вернёмся к вазам. В день надо было сделать картину большого размера с образца -- в виде копии. Я не очень любил копировать, но деваться было некуда, раз нанялся, да и постичь всевозможные техники без того нельзя. Увлечённее я копировал картины признанных мастеров, например, импрессионистов, но попадалось и что-нибудь тицианистое, и кич был типичный американский -- всё в кучу и чтоб на скорости, главное. Выпадали и творческие заказы: тогда я мог что-нибудь для души, а уже эту мою картину, при спросе в салоне, давали копировать другим, для тиража своеобразного.
  Надо сказать, что техника живописи акриликом неимоверно сложна: эта краска со свойствами и масла, и акварели, и темперы одновременно -- и сохнет очень быстро, каменеет даже, если пастозным слоем.

 С нами работали и другие эмигранты -- из СССР, и китайцы, и боснийцы... Русские были очень образованными -- все эти престижные училища московские за ними, членства в союзах и так далее -- но не все справлялись с задачей, не все осваивали. И самым трудным барьером было пересилить свою гордыню. Ну как же: я, мол, такой самобытный признанный в столицах мастер и должен тут, понимаешь ли, по заказам всякую безвкусицу копировать! -- Однако, как лично я считал, именно тут мастерство твоё проходило настоящее испытание. -- Примут, бывало, художника -- по экзамену, но не заладится у него. То ли по срокам не успевает, то ли в колорит "не попадает", то ли в депрессию впадёт жутчайшую -- от напряжения, неверия в свои силы и талант, "униженности" (последнее -- удел многих эмигрантов, вынужденных браться за любую, якобы непрестижную, работу -- на первых порах).  Тех, кто сходил с ума или не справлялся кто -- сразу увольняли.
Но вернёмся к Виорелу. Мы в одной комнате с ним работали, для курящих. Тут стал я замечать за ним симптомы тревожные, уже знакомые мне (я на год  его раньше нанялся).  Пишет он там у себя да рисует, да общается со мной, земляки ж, как ни бери. Правда, я из Тирасполя, а он из Кишинёва (война была меж этими городами). Перекидываемся словами, что-то я ему советую, вспоминаем что-то.  Дни за днями. Однако вскоре я сообразил, что он разговаривает больше сам с собой без умолку, причём всё нечленораздельно как-то, и посмеивается порой. А то станет аргументировать и горячиться -- тоже с собой самим -- и всё не покладая кисти. По времени он стал отставать. Я делаю, допустим, три "вазы", а он две за тот же срок. 
Начальник всё отмечает: и недоволен стал начальник. По-английски Виорел не понимал, поэтому я переводил ему приказы: " Быстрей! Быстрей! Точней!..", -- но начальник и другое говорил, что не для перевода: "Этот парень свихнулся!" 
 Как помочь Виорелу я не знал, советов он не спрашивал, а двигался у мольберта бойко достаточно, и красок много брал со склада. Решил я раз глянуть, как идёт процесс. Подошёл -- и обомлел.
На полотне у него творилось нечто невообразимое -- чёрные разводы гигантские, ярчайшие жёлтые полосы, уголки, красный узор ёлкой! -- Виорел посторонился, тоже взглядом окидывал, кисть мыл. 

Я ничего не сказал, отошел к своему месту и продолжил. 

 И тут осенило: это ж он молдавский коврик изобразил! -- До конца дня оставалось менее двух часов, и с дальних мастерских начальник уже начал обходить художников, проверять.  -- Это провал! -- подумалось. -- Человек сам на себе крест ставит: выгонят в три шеи, и будет он спать ночами под мостом, в коробке картонной... Мысли уже всякие роились: беда, да и только... Однако произошло чудо. Когда в шестом часу подошёл этот зверь-контролёр, Виорел невозмутимо отставил к стене готовую картину. Там была ваза с фруктами, чин-чинарём.
На следующий день я чаще поглядывал за соседом, его резкими, азартными порывами, махами флейцем, искрой в глазах. Я знал, что рождается очередной крик этой неутомимой души -- молдавский коврик очередной, -- которому, раз возникнув, суждено быть тут же погребенным под новым слоем акрилика коммерческой жилы.

 Так длилось долго. Виорел отошёл от геометрии своих ковриков, но стал прописывать вазы на манер молдавский, чтоб к концу дня снова всё приводить к эталону. Это были поначалу вазы-монстры с виноградом "Изабелла" вместо бананов, потом вазы-персонажы в папахах, над которыми Виорел хохотал, черти с вазами...
  Через какое-то время начальник заподозрил неладное, сличая в своих записях расход краски и модельной пасты. Дело в том, что под картины с вазами нужен был рельеф, его готовили из пасты, иногда с песком её смешивали. Паста не такая дорогая, как краски. И уже по пасте застывшей надо было прописывать живопись. Виорел пасты практически не брал, зато для ковриков своих -- вдвойне краски.
Когда он коврики свои камуфлировал к концу дня, то казалось, что рельеф сделан пастой, как и положено. 

 Его прогнали. 

Вместо него появился слева монгол, справа китаец. Общаться мы могли только жестами. Через пару месяцев китаец уже смог мне бросить визгливо: "Донт тачь!" -- это чтоб я по привычке уже не брал его пшикалку с водой, чтоб палитру обрызгать (а то подсыхает плёнкой). 

Ещё через пару дней эти двое напали на меня в обед: первого я шуганул головой в дверь железную, другому почти-что руку сломал. Вроде как в шутку они завелись сначала, но иди знай тут. -- Рука у того цела оказалась, я когда "рычаг" делал, то недожал из гуманности. -- Но сник тут под новые визги и стоны, думал, полицию вызовут...  Обошлось. Просто, убрались эти двое резко, в другой отсек. Я когда проходил мимо них, то монголу всегда жест показывал -- ребром  ладони у горла. На всякий случай.

Много ещё было приключений там всяких. 

В какой-то момент я понял -- тогда -- и на всю жизнь запомнил, что живопись -- опасная профессия. Буйство красок, контрасты, мерцания, химия (лаки) -- никак не способствуют здоровью психическому. -- Разумеется, долго я в той галерее не оставался, а за компьютер пересел.
Tags: новелла, художник
Subscribe

  • Little Island. Чудо-остров, чудо-остров ...

    Что это за остров в моём городе Нью-Йорка? А это такой искусственный островок на месте старого пирса, утыканного быками -- столбами от старого пирса.…

  • Никто не умер

    Впервые в сити НЙ никто не умер. Был такой денёк. Имеется в виду -- от Ковида не умер. Ну и число новых заразившихся составляет менее одного…

  • Дип

    В то время я слушал Дип Пёрпл с бобины, с двух дисков записи, видимо. Плёнку мне оставил брат, в 73-м он уже год как в СА служил, а я уже год как…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments