?

Log in

No account? Create an account

Feliks Kogan

"Совсем не говорить о себе есть весьма благородное лицемерие" (Ф. Ницше)


Категория: литература

Внимание! Hello!
По заголовкам (меткам) справа найдите самое интересное. Приветствуются ваши комментарии, мнения и дополнения. Конфиденциальные сообщения отправьте мне по box@felikskogan.com

Позор или стыд?
unicorn
filin7


-- в советское время зародилось в совке (мне нравится термин "совок") позорное явление -- очередь за всем. Сейчас многие не то что б ностальгируют по совку, но пытаются его примерять на ситуацию нынешнюю, ведь Россия из себя представляет тот же совок, но в развитии, причём, многие уверены, что Влад Путин пытается совок возродить и вовсе не понимают, что совок никуда не исчезал, что он не мог сам по себе вдруг застыть с тем, чтобы нести все атрибуты совка, и такой среди них ярчайший, как очередь. Особенно, так понимаю, к изучению совка тяготеет российская молодёжь, и подобные снимки, как вверху, они раз за разом выкапывают, чего-то там мудрят с расспросами родителей (интерпретируют) и представляют.
Советские люди (их тоже именуют совком, как и бывший Союз), совки, свой позор, к своему стыду, претерпели. Деваться было некуда и от очередей было не уйти: либо ты смиренно стоишь в унылой толпе-веренице, либо покупаешь нужное втридорога у спекулянтов, либо остаёшься с носом, то есть, ни с чем. С голоду не умирали, как это было при Сталине-Ленине, но пренебрегающие очередью при Брежневе-Горбачёве питались гнильём и ходили в тряпье, причём, очередь всё же являлась признаком того, что что-то в закромах родины, всё же, имеется. А когда очередей не было, это уже навевало тревогу. Иными словами, в период "развитого социализма", который был объявлен с партийных трибун, такое явление, как "очередь", вошло в прочный быт. Очереди стали фигурировать везде и всегда, были также и скрытыми, когда на какую-то вещь велась подписка, и очередь продвигалась по графику, но даже очередь на возможность подписки в очередь -- тоже была. Например, какой-нибудь мебельный гарнитур не предполагал живую очередь за окном, на него подписывались. -- Но подобные очереди знаю плохо, чего не сказать, к примеру, об очередях за книгами в книжный магазин. Вот это, я считаю, явление уникальное по себе в первую очередь. Дефицит книг возник чуть раньше дефицита основного, с каким связано, допустим, питание. Чтение даёт пищу для ума, и тут прослеживается связь в цепочке. Но очередь за книгами, как я это помню, была жизнерадостной, с надеждами, с драками, с предвкушением добычи. Я никогда в таких очередях не стоял, проходил мимо них, мимо растянувшихся на многие десятки метров перед входом в книжный либо перед дверью, потому как запускать толпу внутрь не решались. Я также никогда не сдавал макулатуру в обмен на талончики, по которым было можно купить какую-то книжку в виде доступной покупки, и в эту систему не вникал, мне это казалось тогда (уже) унизительным. И кроме всего надо сказать, что "дефицитные" книжки представляли из себя примечательную дрянь. Какие-то исторические боевички, или что-то из латиноамериканских авторов, которые почему-то выводились в модные, и т.п. без конца. Я неизменно удивлялся: неужели люди действительно это читают, неужели им интересно НАСТОЛЬКО? -- К счастью, у меня была в юности возможность начитаться с головой, пользуясь частной библиотекой, а также припасы некие были, как и возможность купить что-то нужное для дома в комиссионных отделах: люди туда сдавали ненужное, чтобы продать, или чтобы обменять на нужное. -- Это была неплохая затея с обменом, пока коммерческая струя не пересилила: книги стали товаром, эквивалентом "добра", валютой и даже внешним признаком достатка. Заходишь, бывало, гостем к кому-то, а у него вроде иконостаса целая стенка (на самом деле полки три, не более) дефицитного богатства: все книжки, помянутая дрянь, разложены по цветам корешков, все непременно "толстые" (так дороже), чаще красные. В таких "собраниях" нельзя было встретить, допустим, подборку сочинений какого-нибудь Сервантеса, выпуска 1958-го года. Там было всё сплошь новомодное, и даже в сериях.
А вот по подписке я получал книги, Чехова и Толстого, ещё что-то из классиков, что, к сожалению, пришлось при эмиграции оставить другим людям, просто подарить. Сама возможность такой подписки на собрания сочинений также являлась редкой, дефицитной, разыгрывалась, и очередная книга появлялась в твоём владении сразу же по выходу в тираж, то есть, за каждым следующим томом надо было всегда отправляться на почту (это называлось бандеролью с наложенным платежом).

Сейчас ситуация с теми же книгами вышла совсем на иной рубеж, чего не сказать о пище в прямом российском смысле. Мне кажется, то же и в США: электронные книги никто не копит, и прочтённое удаляют, если это, конечно, не купленное, что можно, разумеется, при желании перепродать. Многие книги вообще бесплатны, их "скачивают". Я лично уже с год, наверное, пользуюсь гаджетом "Киндл" без подсветки.

Воровской тост
unicorn
filin7
"... Вспомним, братья, про наш костерок -

Чифирок согревал наши души;

Вспомним тех, кто мотает свой срок,

Вспомним тех, кто сухарики сушит;

Выпьем, братья, за то, что нас ждёт,

И за то, что уже за плечами:

За Россию, за русский народ -

И за радости, и за печали!.."


-- это стихи Фимы Жиганца (без кличек он Александр Сидоров).

Костерок, чифирок, сухарики -- это милое перечисление ласкает уменьшительный слух, а наряду с такой воровской атрибутикой, как "срок", "мотать" -- подводит к возвышенному -- к стране России с ея русским народом в печали да радости. Таким же возвышенным, за что хочется выпить без закуски, автор преподносит и ожидание упомянутого "срока" (присужденной продолжительности заключения в местах), и уже памятные предшествующие отсидки. Слова такие в рифму действительно способны согреть душу, даже без чифиря (чифирь -- это такая отрава понемногу).

Когда читаю подобные пламенные строки, я вспоминаю, что автор самих же зэков и охранял, не давая им вволю ни есть, ни пить, ни травиться танином, -- так как Фима был в молодости надзирателем в тюрьме.

Однако из первых рук всегда интересно получить, поэтому я вчитался.
 
-- Видимо, у всего ворья, наряду с бандитами на нарах,  насильниками-убийцами -- высок необычайно патриотический порыв с настроем, и скорее всего, именно из неизбывности любви своей к Родине пошли они во все тяжкие.

 Я хорошо представляю, конечно, не вот эти тосты шампанским, где сцена встречи "братьев" и снайпером через дорогу, а непременно подвалы каземата, железную дверь с забранным решёткой окошком,  распахнутую у окошка же заслонку, весь этот антураж и запах, но главное -- это песню каторжан изнутри в доносе и голос Фимы по сию сторону, что подпевает... Фима льёт слезу и записывает в блокнотик одновременный жаргон (позже он станет филологом), а закончив куплет, борется с желанием сорвать щеколды и выпустить страдальцев на волю... Руки его дрожат, а связка позванивает.

 Такова блатная романтика буден.